В кабачке «Где Пегас не валялся»
Снова Блок упился в Третьем Риме.
Кладбище. Кабак. Дурдом. Тюрьма…
С каждой стопкой все неотвратимей,
все интимней сходит он с ума.
Пьет Ершов ерша, глядит глумливо –
злобно удит истину со дна.
Как в ерше смешались водка с пивом,
пьяные смешались времена.
Брюсов, чтобы до смерти не спиться
ангелов сивушных шлет в полет.
Бедный Горький горькую в столице
с Белым до горячки белой пьет.
Белый конь откинул все подковы,
угодил с поэтами во хмель.
Пушкин запустил бокал в Баркова,
Майков Мея вызвал на дуэль.
Вот какое на Руси веселье!
Бенедиктов под столом храпит.
Сбило перманентное похмелье,
жирного Апухтина с копыт.
Клюев пьет сусло с протухшей воблой,
матерится: «Сволочь, наливай!»
Чудище блюет - стозевно, обло,
озорно, огромно илайяй.
***
Шиш с лешим надумал подраться,
русалка летит через лес…
Кто нечисть, развел эту братцы?
Ужели же Пушкин А. С.?
Живучи плоды его бреда!
Его, между прочим, вина,
что в тучах поймал людоеда
за член Заболоцкий Н. А.!
Нас песня с порога облает:
почти что из каждой строки
чудовищ на нас насылает
безумный Чуковский К.И.
Существ этих нет, говорите?
Никто не таится в тени?
Вы только глаза отворите.
Открыли?.. Смотрите: они!
Мне нравятся поэтессы…
В. Соколов
Поэтессы не стареют
до восьмидесяти лет.
Глазки красят, ножки бреют
и лепечут в рифму бред.
Седина для них – корона.
И внимание мужчин
принимают благосклонно,
как лекарство от морщин.
Строят козни, строят планы
четко, трезво, без прикрас,
и бросаются в романы
каждый раз – в последний раз.
Февраль, 2010
***
В последний раз вычеркивая – семь,
в последний раз вычеркивая – шесть…
Ю. Левитанкий
Что ни похороны – пьянки,
закусь - дырка от баранки,
сорок градусов внутри.
Что ни пьянка – то поминки,
мы уходим без заминки,
нас осталось: раз, два, три.
В облаках или в могиле
пили – не договорили,
позабыли все слова.
Было… не было… пропало,
нас и раньше было мало,
а осталось: раз и два.
Кто плутал в кошмарной сказке,
не заботясь о развязке -
пировал не без прикрас.
Неужели эта кроха
называется «эпоха»?
Сколько нас осталось?
- Раз.
Захлебнись предсмертным хрипом
со своим с дагерротипом,
замогильный окоем...
Здравствуй, прошлая потеха,
в зазеркальных залах смеха –
все, что будет за нулем.
***
Аптека, улица, фонарь…
А. Блок
Я вхожу и вхожу в ту же реку.
Сколько раз?
Разве стоит считать,
раз от века дано человеку
попадать в ту же реку опять.
Я вхожу и вхожу в ту же реку,
открываю все тот же букварь…
С той же улицы…
в ту же аптеку…
тем же носом о тот же фонарь…
***
Февраль. Достать чернил и плакать!
Б. Пастернак
Ты не впряжешь в пролетку клячу:
ни клячи, ни пролетки нет.
Февраль… Но до чернил и плача
две тыщи верст и сотня лет.
Дождинки ежатся от дрожи,
сокрыто зренье пеленой,
и ты стихи навзрыд не сложишь
в плену истерики ночной.
***
Илье Новикову
Воскресни он, она б ему дала
И. Бродский
Когда пространства простодушный лик
скукожится в лечебнице до койки,
иной простор возникнет в этот миг,
как после затянувшейся попойки.
Ни мыслей не останется, ни дел,
лишь смутное сознанье пред кончиной:
приди она - ты б ею овладел,
или воскрес без видимой причины.
Терцина
Земную жизнь пройдя до по…
Постой!
Уже давно изжита половина.
Кадиша впереди напев простой,
хотя, признаться, это не причина,
что я поэту верить не готов,
а тень его – невнятная личина.
Он после первых пройденных шагов
под серными, ночными небесами
меня оставил да и был таков.
Вергилии путей не знают сами.
***
А дышат почва и судьба…
Б. Пастернак
Поэту следует упиться,
и смаковать похмельный вкус,
чтобы достойно откупиться
петлей от власти и от муз.
И, не преодолев усталость,
продлить в петле построчный бред,
когда дыханья не осталось.
Судьба взметнулась.
Почвы нет.
***
Когда М. Цветаева собиралась в Елабугу, у нее сломался чемодан. Б. Пастернак взял веревку, обвязал чемодан, попробовал на прочность и сказал, что «теперь выдержит, хоть вешайся». На этой-то веревке М.Цветаева и повесилась
В городе, тебе чужом,
за морем, за рубежом
(адрес выцвел на конверте),
отступили гнев и боль,
саван мой пожрала моль,
и не помнил я о смерти.
С похоронных тех времен
стерлись все следы имён,
нет на мраморе ни знака,
лишь Марина в гулкой мгле
пела реквием в петле
из веревки Пастернака.
***
Сентенция «На свете счастья нет!»
блистает первозданной новизною.
И что важнее суеты сует –
коль не лукавить - для потомков Ноя?
Скитаясь на задворках бытия,
никто не сыщет истину вовеки,
и не вернется на круги своя,
как ветер возвращается и реки.
Что может о себе сказать еврей:
жестоковыйна избранная каста?
Плевать ей на великий ум царей –
все ново под луной Экклессиаста.
В невинном «раньше» грустного «теперь»
яснее всех я различаю корни.
Мои потери горше всех потерь,
а мой позор позоров всех позорней.
Всех болей в мире боль моя больней.
Из всех на свете прожитых любовей
моя острей, глубинней и сильней,
и тюрем всех моя тюрьма суровей.
И неразрывней нет моих оков,
дней нестерпимей, чем мое «сегодня».
Из всех вообразимых тупиков
мои тупей, мрачней и безысходней.
Под килем – ил, истлели паруса.
Восходам сроки и закатам сроки,
но то, что мне нашепчут небеса
никто другой не переплавит в строки.
И никому в моем последнем дне
не повторить моей предсмертной дрожи,
а смерть, когда она придет ко мне,
не будет на другую смерть похожа.
***
Черный человек
А. Мюссе
Черный человек
А. Пушкин
Черный человек
С. Есенин
От револьверного ствола
до поминального стола
на всех - одна осечка.
Мы попадаем в зеркала,
расшаркиваясь: «Как дела?»
с ним -
с черным человечком.
Он без потусторонних сил,
Мюссе на раут пригласил,
и тот без опасенья
ушел в нездешнюю метель,
где Пушкина ждала дуэль,
где ждал в петле Есенин.
Он проступал сквозь зеркала,
как демон, распустив крыла,
сужая круг за кругом.
И сотворил свой произвол -
поэтов в зазеркалье свел,
и там их свел друг с другом.
***
При реках Вавилона, там сидели мы и плакали…
(псалом 136)
Вновь на еврейском троне Амалек.
Я cлепо озираюсь: «Боже, где я?!»
Ужели раб у Вавилонских рек?
Нет, иудей в продажной Иудее.
Я думал: мы – народ, а не толпа,
нажравшаяся ложью до отвала.
Очнусь, и вдруг увижу: черепа
своих детей я размозжил о скалы.
***
Рут
Мы были музыкой во льду…
Б. Пастернак
1
Мир обрастает коркой льда:
дома, деревья, провода,
вода в реке
и чих в руке,
и воробей на чердаке.
Лед сам с собою не в ладу,
он весь в себе,
он сам во льду.
Под слоем льда свернулись сны,
белесый свет дневной луны.
Во льду слезинка на щеке
и подо льдом слова в строке.
Плевок, отправленный в полет,
мгновенно превратился в лед.
И стала кровь уже тверда
под темной оболочкой льда,
и выдох, покрываясь льдом,
над головой висит с трудом.
2
Замерзла рябь от камня на воде,
покрыто льдом белесое безлесье,
и небо стынет в белой борозде,
и облако замерзло с дымом вместе.
А ты идешь, хоть и промерз насквозь,
ты движешься вселенной ледяною,
и материшься на земную ось,
когда случайно пнешь ее ногою.
Гершон Трестман: О еврейском мире по-русски...
