Когда бы я в угодливом поклоне
полета под луной не разгадал,
не прописал бы вас не небосклоне
и не явился б миру Марк Шагал.
Коль кроме Бога нет другого клада,
ты не в могиле – в жизни с Ним играй…
Я поднимаю не с земли – из ада
мое местечко, и не в небо – в рай.
Все кувырком на праздничной планете!
Лишь вверх ногами может жить еврей.
И я ли первый виноват на свете,
что холст порой художника мудрей?..
Раввину мой портрет почти что впору,
Чуть тесноват, а так – ни дать, ни взять.
Он въедливо и вечно учит Тору,
чтоб на ошибки Богу указать.
Бог бесконечен, стало быть – бездомен,
нет у бессмертных кисти и холста,
а мой приют убог, крылат и скромен,
в нем шепчутся длина и высота.
Не столь высок мой небосвод фанерный,
но независим: всяк себе лети.
Длина – есть путь со смертным соразмерный,
а высота – дух, выросший в пути.
Поэтому во времени полотна
вбирают память всех людских дорог,
и воскресают в рамах неохотно –
лишьпризовет их демиурга Бог.
Я сам остановил часы и сердце,
оставил свой мольберт, забыл верстак.
И умер сам собой в полете так,
чтоб не заметить суетливой смерти…
* * *
В местах, где существует связь времен,
обычно время чувствует усталость
и держится на перечне имен,
которым безразличны смерть и старость.
Не будучи религиозным сам,
ты вдруг воспримешь сумму вещих знаков,
едва коснется слуха: Авраам,
Менахем, Сарра, Исаак, Иаков.
Чем имена судьбинней и древней,
чем дети – их носители – моложе,
чем больше сил скопилось у корней,
тем ярче виден свет сквозь бледность кожи.
Избыло время цифровой отсчет:
среди камней и кактусов колючих
оно не то стоит, не то течет,
подобно исполинской зимней туче.
Во времени проходят харедим,
и каждый остается невредим.
* * *
Здесь виден Бог, поскольку Бог незрим.
И это не софистика. Тем боле
ты не постигнешь Меа-Шеарим,
покуда ты живешь в своей неволе,
покуда Бог тебе – пусть Бог, но Он –
пусть высшая, но все ж – из оговорок.
покуда тени рубят весь район
на сто ворот и тысячи задворок.
* * *
Лавчонки, магазинчики, ларьки,
и свитки, манускрипты, фолианты,
в тисненой позолоте корешки,
обрезы и расцвеченные канты.
Три тыщи книг, иль тридцать тысяч книг,
иль тридцать тысяч раз по тридцать тысяч.
И гений каждый здесь - лишь ученик,
и каждый знак на камне можно высечь.
Все комнаты – в следах кошачьих лап,
в какую дверь ни постучи – открыто.
И островки плывущих черных шляп,
да идиш с пересверками иврита.
Мушиный хор над выжженной травой,
идет еврей вымаливать бессмертье.
И нищий – неподкупный постовой –
всех проверяет здесь на милосердье.
* * *
Уж если время делят на года,
и мой надел – условных лет владенье,
и меж началом и концом всегда
мной верховодит это заблужденье,
и если мне воздался некий срок
в такое-то число сердцебиений,
и даже этот каменный порог
просуществует столько-то мгновений.
И если мне душа дана взаймы
всего на сотню вздохов благодарных,
и нет надежды выйти из тюрьмы,
решеток не осилить календарных, –
зачем кружу по улочкам опять,
и силюсь время, Господи, понять?
* * *
Пожухлая пальма, провисший карниз,
проулок течет по булыжникам вниз.
Под пальмой еврей: перекошенный рот,
он по телефону чего-то орет.
Уже раскалился в руке телефон,
по «местной» выходит на Господа он.
А крики его бесконечно скромны:
немного деньжат для детей и жены,
да в доме пора перекрасить фасад,
да это, да то…
Но молчит адресат.
Кто выше тебя – на того не гневись.
Проулок с евреем взбирается ввысь.
Еврейские просьбы молитвам сродни,
и впрямь превратились в молитвы они.
Проулок взбирается выше небес,
а сам бы на небо еврей не полез.
И неба, и Бога боится еврей:
немного деньжат для жены и детей,
да в доме пора перекрасить фасад,
да это, да то…
Возвращайся назад!
Тягаться с нездешними силами брось,
ты вечность пройдешь ненароком насквозь,
Ты сферы Господни протрешь, как штаны,
и выйти рискуешь с другой стороны.
А он все талдычит без лишних затей:
Немного деньжат для жены и детей,
да это, да то…
* * *
Я видел Вифлеемскую звезду,
И не одну, и даже не однажды.
Но не был я томим духовной жаждой,
хоть и летал у звезд на поводу.
Давно устали звезды от волхвов,
поскольку страсть спасения и чуда
рождает всех, и раньше всех – Иуду,
и тьмы, и тьмы, и тьмы иных богов.
Мессию ждут – он снова не придет,
а коль придет – он сразу будет предан.
Сюжет не нов, но нами не изведан.
Изведаем, - и он произойдет.
За легионом сгинет легион
Спасителей, согласно их природе.
Лишь истинный Мессия не приходит,
Не дай Господь, у нас родится Он!
Прочертит небосвод метеорит.
Пустыня в забытьи, предгорья немы.
Горит, горит звезда над Вифлеемом,
И под звездою Вифлеем горит.
* * *
Всмотрись в оконный каменный проем,
В решетчатый, сквозной провал пещерный,
И ты увидишь: черный окоем
Вращается, как безголосый жернов.
И если треснет в этот миг окно,
осколки вспыхнут отраженьем Бога,
чего Тебе увидеть не дано.
Ты только гость, ступай своей дорогой.
Гершон Трестман: О еврейском мире по-русски...
