Григорий Трестман – поэт, критик, прозаик, публицист.

Литературе нужен и совестливый писатель, и талантливый читатель. Отсутствие любого из них литературу убивает.

ИЗ ЦИКЛА «НЕ УМИРАЙТЕ, БЛИЗКИЕ МОИ»

Back

 

          Я вас люблю… 
          За тройкой этих слов,
          как волчья стая за почтовой тройкой,
          и как за волчьей стаей свора псов,
          и как за псами егеря… 
          Постой-ка,
          под лошадиный храп и песий лай
          в начале гона отдышаться дай…
          За тройкой перепетых, ветхих слов
          давно не разбирая голосов,
          несутся архаичные уродцы –
          колтун моих невысказанных чуств…
          Коснусь губами ваших глаз и уст,
          пока с кривым оскалом иноходцы,
          горя белками, упряжь в страхе рвут,
          и с места рвут в карьер, и все ж из пут    
          не вырвутся… 
          Почтовая карета
          мотается и бьется по кюветам,
          подскакивает в небо на корнях,
          ухабах, пнях, колдобинах, камнях,
          и вам несет признание мое –
          Я вас люблю… 
          Лишь тройка слов, старье!
          В безликости смущенного посланья,
          которому сто двадцать тысяч лет
          не дышит одряхлевшее признанье:
          в нем кровь застыла,
          в нем запнулся свет.
          Оно не достигает адресата,
          любимая, хотя бы потому,
          что хрипло, потно, снежно, волосато
          сквозь высверки ружейные и тьму
          искусные, матерые волчицы
          уже почти догнали пристяжных.
          Прыжок – и повисают на ключицах, 
          но следом псы набросились на них.
          Залп егерей – 
          и снова триедино
          все в мыле мчатся… 
          Содранные спины
          растерзанной, затертой тройки слов
          кровоточат, как в первый миг признанья,
          как спины лошадей, волков и псов
          в нелепом, безысходном состязанье.
          Я вас люблю… 
          Смотри как мчится цепь,
          и длится бесконечная погоня,
          минуя чащу, пашню, поле, степь,
          где кони, волки, псы и снова кони.
          Но это лишь вступление в слова
          «Я вас люблю»… Они едва-едва
          на истое признание похожи –
          как выдранные конские бока,
          застывшие в снегу на бездорожье,
          похожи на живого рысака…
          Какою воскресить его ценой?..
          Я вас люблю, бесценный ангел мой!..
           
          ……………………………….
           
           
          Не умирайте, близкие мои.
          Когда я вдруг пойму, что от любви
          моей устали вы – 
          моя дорога
          да не пересечет ваш зримый путь.
          Живите не со мной, а где-нибудь,
          но только будьте живы, ради Бога.
           
          Не умирайте, близкие. Когда
          уму несоразмерная беда
          коварно нападет, подкравшись сзади,
          и каждый станет в тягость сам себе.
          Вы не пиняйте собственной судьбе,
          а только будьте живы, Бога ради.
           
          Не умирайте и живите впрок,
          а все понять у нас пребудет срок,
          когда переживем свои разрывы.
          И пусть вам с каждой смертью жить трудней,????????????
          поскольку все становится видней,
          вы только, ради Бога, будьте живы.
           
          …………………………………….
           
          Мне ночью позвонил умерший друг…
          Его, должно быть, мой спугнул испуг,
          и возглас глупый: "Ты?! Скажи мне, где ты?
          Ведь ты же умер!.." 
          В трубке тишина…
          То ль сон… то ль отрешенье ото сна…
          У мертвецов для смертных нет ответа…
           
          Лишь на табло "входящие звонки"
          зияют всею пустотой тоски:
          коль цифры - то нули, 
          коль буквы - стоны.
          "О" - замкнутая мука…
          До утра
          шли в замогилье эти номера…
          Услышишь ли ты отклик закордонный?
           
          Умалишенный зуммер… дробный звук…
          Меня, должно, спугнул его испуг,
          возникший голос: «Ты?! Скажи мне, где ты?»
          Что в трубке телефонной?
          Тишина…
          То ль сон … то ль отрешенье ото сна…
          У смертных для  покойных нет ответа…
           
          ……………………………………………………..
           
          Памяти Аркаши Гурова
          Созываю последних любимых за праздничный стол,
          а ушедшим стопарики полные ставлю, как свечи.
          Сколько выпито было бутылок – 
          сто тысяч и сто!
          Как вольны и как радостны были застольные встречи!
           
          Стол был тесен и свят… 
          А сейчас мы свободно сидим,
          и закуска грустит на тарелках, 
          и водка в бутылках,
          и уже не пьянит сигаретный полуночный дым,
          и прозрения наши, и споры трезвы и не пылки.
           
          Поименно стопарики ставлю… 
          Еще вот один,
          чья душа не терпела ни дрязг, ни обид, ни измены.
          С тех сторон бытия, средь небесных безгласных долин,
          он еще новичок меж ушедших и меж убиенных.
           
          Ведь тела наши взяты на съем, 
          и конечно – на слом,
          мы лишь гнезда для душ, 
          ну а души – всегда на отлете.
          Как тебе там? Вы вместе уже, и за вашим столом
          снова тесно и весело, вы нас бестрепетно ждете.
           
          В словаре замогильном у помнящих нету нужды.
          Мне убитый понятней стократ, чем живущие твари.
          И в погоне за Богом к могиле приводят следы…
          Кто ж нальет в мою хищную память последний стопарик?..
          …………………………………………………….
          Зонг ГОЛЕМА
          Коли вправду нет судьбы иной,
          Коль душа и память в ней  - навечно,
          Как живется вам в «Тогда» со мной,
          В «Там», где мы желанны и беспечны?
           
          Как живется вам со мной в «Тогда»,
           в «Там», где ваши губы, руки, плечи
          заслоняют мир и есть беда
          горшен всех иных – беда невстречи?
           
          В «Там», где нам приют – любой овраг,
          в «Там», где нам жилье – любая роща,
          и я пью вас, словно вурдалак –
          на язык, на зуб, на вкус, на ощупь?
           
          Как живется вам в «Тогда» со мной,
          не сокрыть, не умолчать об этом, -
          исходящей семенем весной,
          разомлевшим, плотоядным летом?
           
          Нам казалось: это навсегда,
          Нам казалось: не иссякнут силы.
          Как живется вам со мной в «Тогда»?..
           
          Слышится лишь голос из могилы:
          «Как живется вам со мной в «Сейчас»,
          когда нету ни меня, ни вас?»
           
          ……………………………………
           
          Не лови меня на краже,
          я не мучаюсь виной,
          ты меня не знаешь даже,
          хоть живешь 
          и спишь со мной.
          Я тебя в ночи ворую,
          и в моем бесстыдном сне,
          просыпаясь  в поцелуях
          ты не помнишь обо мне.
          ……………………………….
          Твой сон издалека я стану беречь.
          И мой поцелуй, не коснувшийся плеч,
          и мой поцелуй, не касаясь руки,
          в тебе растворится, тебе вопреки.
          На улицу выглянешь поутру ты:
          с чего изменились дома и кусты?
          С чего обо мне ты задумалась днем?
          А весь-то секрет в поцелуе моем.
          ……………………………………………………..
          Тобой весь город перенаселен,
          а ты и не бывала в нем ни разу:
          ты входишь в дом, в прихожую, в салон,
          роняешь вдруг несказанную фразу.
          Ты – здесь. Ты ото всюду мне видна.
          Ты смотришь на меня из каждой ниши,
          из каждой двери, каждого окна,
          из зеркала, из рамы, из афиши.
          Ты вышла, ты идешь по мостовой,
          меня целуешь посреди квартала…
          Когда ты год назад была живой,
          ты встреч со мною вовсе не искала.
          ………………………………………………………..
          Все встречи начинала ты с прощаний,                                                                                                                                               
          с бессмысленных, лукавых обещаний -
          о, как же неизбывен их запас!
          На смену шли пустые перепады:
          - Ты что?!.. Ни в коем случае!.. Не надо!..
          И после жаркий шепот:
          - Не сейчас!..
          И в хаосе оконного рассвета
          ты исчезала – сразу, без ответа, 
          без отзыва, без страха, без следа.
          Исчерпывались наши нелюбови.
          В две пропасти твои срывались брови…
          И ты не возвращалась никогда.
          ………………………………………………………..
          Во мне звучит все тот же диалог,
          хоть не ищу к минувшему возврата. 
          Опять перебираю каждый слог, 
          иного ожидая результата.
          Опять пытаюсь острые углы 
          скруглить, сдвигая наши половинки,
          но из-под затупившейся иглы
          сочится хрип истертой грампластинки:
          «Напрасно слов, мой суженый, не трать, 
          мы упустили наш счастливый случай,
          ты не открутишь эту песню вспять!»…
          Возможно так, любовь моя, и лучше…
          ………………………………………………………………
           
           
           
          Расстаться бы лет этак на пятьсот 
          с возлюбленной, с ежесекундной болью. 
          Бог даст, тебя от памяти спасет
          и ремесло, и время, и застолье, 
          и, наконец, покой могильных плит 
          на кольцевой, у старого трамвая…
          А боль на то и боль, пускай болит - 
          настырно, цепко, не переставая.
          А что больнее боли? Пустота.
          Ты в ней не сыщешь ни моста, ни брода…
          И шепчут непослушные уста:
          «На кой тебе нужна твоя свобода?»
           
          ……………………………………………………
                                                   М.К.
          Она свой не заметила финал, 
          не догадалась о своем проклятье.
          Ее никто в миру не распинал,
          она сама взбиралась на распятье.
           
          Она смотреть любила в зеркала,
          своим любуясь дерзким отраженьем,
          когда в костер с лицом спокойным шла
          в надежде заразиться воскрешеньем.
           
          У каменной кладбищенской стены
          она казалась плачущих живее…
          Сейчас ее досматривают сны,
          при жизни недосмотренные ею.
           
          …………………………………………………..
           
                                              Н.Т.
          Давай вернемся в сорок лет назад, 
          где нет еще морщин на наших лицах, 
          где каждый час намного дольше длится, 
          где живы все, кого я видеть рад, 
          где безыскусно льется наша речь, 
          где нам дарует Бог шальные ночи, 
          где я могу любимых и не очень 
          от ссор, вражды и боли уберечь, 
          где нашего союза стройный храм 
          еще не ждет крушенья и обвала, 
          где нас еще судьба не разбросала 
          по разным странам, верам, лагерям, 
          где Бог нам не указ и черт  - не брат.
          Давай вернемся в сорок лет назад.
          ……………………………………………
          Не задолжал я  оградам и плитам потертым: 
          что им до тех, кто под ними находит приют.
          Я не люблю приходить на свидание к мертвым, 
          ибо от века они не в могилах живут, 
          ибо библейская кровь их во мне еще стынет, 
          ибо трясет меня их запредельная дрожь, 
          ибо отец мой играет со смертью поныне: 
          мертвый – живет и не ставит ее ни во грош.
          …………………………………………….
          Восстанье двух схватившихся агоний, 
          заброшенные за полночь ладони, 
          и вспыхнувшая линия бедра, 
          и бьющееся белое каленье 
          белков, предплечий, плеч, спины, коленей –
          ужели все из моего ребра?
           
          Ребро мое, а женщина чужая, 
          зовет мена, мой зов опережая, 
          и засыпает на плече моем, 
          и сон ее всех бед моих страшнее.
          Я рядом с ней, но мы не вместе с нею, 
          мы вместе с ней, но мы с не вдвоем.
           
          Мы с ней вдвоем, но ей никто не близок, 
          и потолок становится ей низок, 
          и небо не по росту, и Господь 
          не по душе, и самый ад – не адом, 
          и я страшусь ее ощупать взглядом, 
          и сжечь глаза о неземную плоть.
          ………………………………………………
          Человек привел домой бездомную кошку, 
          человек привел домой бездомного пса.
          И напился, и выбросил кошку в окошко, 
          а пес заплакал на разные голоса.
          Человек по натуре добрый, но его натура 
          почему-то не слишком уживается с ним, 
          и на жизнь он смотрит застенчиво и хмуро: 
          он ее любит, а она отдается другим.
          Какие в его душе перепутались звенья?
          Человек, пожалевший бездомных зверей, 
          вопреки установившемуся мненью 
          очень часто не делается добрей.
          Смотрите, какой он бесполезный и одинокий – 
          хоть ты ему кол на голове теши.
          Он становится несуразным, ломким и дерганным, как эти строки, 
          лишившимся ритма, гармонии и, главное, такта души.
          И плачет пес над человеком, ах, как плачет!
          И человек глаза от собаки прячет, 
          и глаза его становятся черными и большими, 
          и человек возрождается собаки своей во имя.
          Человек в собачьих слезах моется, 
          человек собачьему Богу молится:
          «Поддержи меня, Боже, когда ослабну, 
          отогрей меня, Боже, когда озябну!
          Укажи, Бог собачий, 
          мои пути.
          Не смогу я иначе 
          себя спасти!»
          ………………………………..
          Я родился на плахе, и стала мне родиной плаха, 
          мне светил вместо солнца воздетый над шеей топор, 
          и поэтому я не испытывал злобы и страха, 
          и не слушал звучащий в тюремных верхах приговор.
          Обсадил я лесами обжитое лобное место, 
          и пока гробовщик мастерил с прибауткой гробы, 
          я из дочек тюремщика грустную выбрал невесту, 
          и детей нарожал, и ходил по утрам по грибы.
          Между тем приговор, не смолкающий долгие годы 
          подходил к завершенью, со мною прощалась родня.
          К высшей мере я был присужден – к покаранью свободой, 
          но житье по-за плахой безмерно страшило меня.
          ……………………………………………………………………….
          ПЕСЕНКА СЕРАФИМА
          Лез я нА гору, да вот оступился, 
          вскрикнул тихо и доныне кричу, 
          потому что до сих пор не разбился, 
          потому что все лечу и лечу, 
          потому что эта пропасть бездонна, 
          потому что изначально дана, 
          потому что кроме смеха и стона 
          ничему не отзовется она.
          Вот и стал я на лету обживаться, 
          крик растерянный в себе усмирил, 
          и решил, что мне пора оперяться, 
          и пророс шестеркой огненных крыл.
          И по мере прорастания крыльев 
          я падение менял на полет, 
          и со мною вместе пропасть парила, 
          и влекла меня зачем-то вперед.
          Как меня сжигала жажда обвала!
          Я споткнулся на лету в быстрине: 
          то ли тело мое пропастью стало, 
          то ли пропасть стала духом во мне…
          ……………………………………………………
          В нас близость вызывает краткий стон, 
          продляемый неверием всегдашним. 
          И прочность этой связи есть закон 
          качающейся, чтоб не рухнуть, башни.
          ……………………………………………………
          ПЕРЕД СТРАШНЫМ СУДОМ
          Так тянется к огню ослепший глаз, 
          так тянется строка к самосожженью, 
          так тянется мгновенье каждый раз, 
          не замечая скрытого движенья.
          Летают ангелята ниже крыш, 
          исходят лужи близким поднебесьем…
          Мгновение, ты все еще стоишь, 
          и с каждым годом прибавляешь в весе…
          ………………………………………………….
          Залог любви – страдательный залог, 
          влюбленным не понять звучащей речи. 
          Им внятен лишь безмолвный диалог, 
          кончающийся крахом с каждой встречей.
          На два лица – один стеклянный взгляд, 
          рассеченный невидимой стеною, 
          и телефоны по углам сидят, 
          с утра крича двойною немотою.
          И боли нашей не прорвать черту, 
          за коей мы бесстыдны и безвинны.
          И сладко стонут, встретясь на лету, 
          в ночи воображенные картины.
          Перервана связующая нить, 
          переврано взыскующее слово.
          Я – слишком «я», чтобы себя казнить, 
          ты – слишком «ты», чтобы смирять другого.
          …………………………………………..
          Между сердцем и сердцем 
          поднимутся бездна и бездна, 
          и у звука и звука 
          прорежутся по два крыла, 
          и меня потрясет 
          ремесла моего бесполезность, 
          и меня вознесет 
          дух святой моего ремесла.
          Я плечо поцелую твое 
          и дрожащие веки, 
          и тебя я сквозь ночь 
          отлучу ото сна твоего, 
          и вдохну твое имя…
          Чего только нет в человеке, 
          ах, чего только нет, 
          когда нет у него ничего.
          ……………………………………
          Ее не отпускало ни на час, 
          она не находила сна и места.
          Я жил в ней каждым безразличьем жеста, 
          не видящим ее движеньем глаз, 
          всей жизнью сквозь нее, когда она 
          все чуяла спиною и хотела 
          отдать не душу, так хотя бы тело, 
          двойною слепотой озарена.
          Я этой страстью был и смят, и сбит.
          Она с такою злобою любила, 
          что по ночам сквозь стены проходила.
          Я просыпался в страхе: рядом спит.
          И в памяти ее зиял провал, 
          она взмывала без ума и силы, 
          тряслась, смеялась, пела, истерила, 
          и я под это чувство подпадал.
          Я был ее желанием томим, 
          казалось, что постель дымится серой.????
          Она хотела стать моею верой, 
          а становилась опытом моим.
          ………………………………..
          Между телом и душой 
          нету разницы большой.
          Мы разместим у стола 
          наши души и тела.
          Пусть летят они по кругу 
          и меняются друг с другом.
          Мы едино, мы одно – 
          это свыше нам дано.
          Наша новая душа 
          безнадежно хороша.
          Прется, дура, через лес 
          носа без и спроса без.
          Носа без и спроса без 
          жадно втягивает лес.
          И глазеет без очей 
          острый взор ее ничей.
          ………………………………..
          Наша правда – камень преткновенья, 
          чем она глубинней – тем темней.
          И судьба любая – отступленье 
          от планиды истинной своей.
          Правота обманчивей гаданья, 
          мы погрязли в ней от рук до пят.
          Тяжелеют в ней благодеянья 
          и на сердце гирями висят.
          Обернулась мукою заслуга, 
          осквернились святостью умы.
          И не оправдали мы друг друга, 
          друг до друга не поднялись мы.
          Чуть прозрев, забыли о прозренье, 
          от беды ушли к другой беде…
          В нас еще живет не позволенье 
          обжигаться на святой воде.
          …………………………………………..
          И серой не пахнет он вроде, 
          и комнату я не сдаю, 
          а он все звонит и приходит, 
          и душу торгует мою.
          Не просит ни клятв, ни заклада 
          интимный навязчивый друг. 
          Но я отвечаю: «Не надо 
          твоих бескорыстных услуг. 
          Ступай и не стоит сердиться!»
          «Пока!», - он кричит из дверей.
          И я замечаю копытце 
          на левой 
          на ножке 
          своей.
          ……………………………………..
          Прошу тебя, не помни обо мне.
          В последний дар мне принеси хоть это.
          Я сам бы выжег все свои приметы, 
          Чтоб, наконец, остаться в стороне.
          За боль моих неверий и ночей 
          ты вправе в мой костяк живьем вобраться, 
          но ты одно не вправе: вспоминаться.
          Живи со мной вне памяти моей.
          ……………………………………………..
          Я праздную поминки по любви, 
          и накрываю стол на две персоны, 
          и дважды пью.
          Сознание, плыви, 
          освободясь от собственных законов.
          Я чокаюсь. Свободный разум, пей!
          И память, пей! Верши свою работу – 
          не по любви, по слепоте своей, 
          по нищете своей, по недолету.
          Пей, женщина, которой нет. Плыви, 
          сознание мое, в прозрачный омут.
          Две разных в нас гнездилось нелюбви, 
          и даже эти обе – не к другому.
          И женская рука берет питье, 
          и губы пьют, и вздрагивают плечи.
          Я так хотел бы исцелить ее 
          прекрасной и насильственной невстречей.
          ………………………………………………………….
          Наступит прошлогодний вечер, 
          покроет снег старинный сад.
          Сгоревшие зажгу я свечи, 
          отхороню тебя назад.
          И оба мы уйдем в безвестье, 
          в добытие и допокой.
          И до зачатья будем вместе 
          мы не существовать с тобой.
          ……………………………………….
                                                      Т.М.
          Полдвенадцатого: ночь.
          Полдвенадцатого: день.
          Все, что выстрадать невмочь, 
          сквозь иголочку продень.
          А иголку выбрось вон, 
          во моей душе оставь.
          Полдвенадцатого: сон.
          Полдвенадцатого: явь.
          ………………………………….
          Пустыня внемлет Богу…
                                         М. Лермонтов
          От небес 
          до каждого порога 
          говорящих звезд 
          доходит свет…
          Ночь тиха, 
          пустыня внемлет Богу, 
          не терзаясь тем, 
          что Бога нет.
          …………………………………….
          Когда ты не умер, 
                      когда не торопишься больше, 
                                когда между снегом и небом 
                                                  деревья прислушались к ветру, 
          и ты к ним выходишь, 
                              и вместе вы долго молчите, 
                                              и ты различаешь в деревьях 
                                                                            укор, и прощенье, и муку, 
          когда в узловатых сплетеньях ветвей  
                                            ты увидишь – увидишь и радостно вздрогнешь – отцовскую руку, 
          когда ты услышишь – вне слова, и мысли, и жеста – 
                                                           его неземную, земную, и все ж запоздалую шутку, - 
          ты будто очнешься – деревья не станут другими, 
                                                                                и ты будешь прежним, 
                                                                                    но вспомнишь, что между рожденьем и смертью, как меж зеркалами, негоже подыгрывать вещим своим отраженьям: 
                                                                                ни ранним, ни поздним, ни тем, что пребудут.
          А снега то сколько за краткое выпало время – 
                                                                      последнего, мягкого, юного, чудного снега!
          Выходит, недаром деревья прислушались к ветру, 
                                                                          а ветер утих, и пошел снегопад, 
                                                                                                                         только ты не заметил. 
          ………………………………………………………………..
          
           
           
          Когда через тело мое проносились грачи, 
          когда ожиданье мое созревало в ночи, 
          когда я уже догадался, что сон – это сон, 
          и цепким сознанием был ото сна отрешен – 
          тогда-то меня и пронзила догадка одна: 
          должно быть, внезапно свалилась на землю весна?..
          Я вышел на улицу: город во льду цепенел, 
          лежал на прохожих и рос под заборами мел, 
          сугробы вставали и стекла сжимались во льду…
          И я прошептал: «Подождите и я подожду».
          ……………………………………………………….
          Желтые дали и красные дали.
          Осень себя раздает ни за грош.
          Кто ты? Куда ты идешь – не дойдешь?
          В осень ли, в память ли? Не пропадешь?
          А пропадешь – мы тебя не видали…
          Красные дали и желтые дали, 
          и зарядивший безоблачный дождь…
          Если остаток души перечтешь, спросишь:
          «Откуда богаче мы стали?»
          Хватит ли нрас до конца этих дней?
          Чище молитвы пора листопада.
          Мы заблудились с тобою и рады.
          Небо бледнее и дали видней.
          И на скрещенье древесных теней 
          двойственно скрыты тепло и прохлада.
          ……………………………………………………..
          Песенка о капле
          Какая большая капля 
          весь день висит на сосульке!
          Вот-вот, и она сорвется, 
          и насмерть вдрызг разобьется!
          Как страшно ей будет падать 
          на камень вниз головою!
          О, камень, посторонитесь, 
          должно же у вас быть сердце!
          О, солнце, зачем так много 
          вы шлете лучей сосульке?!
          И камень посторонился, 
          и солнце закрылось тучей.
          А капля вниз не упала, 
          ей падать перехотелось.
          Она ведь была свободной, 
          весенняя эта капля.
          Она полетела к солнцу, 
          потом устремилась к туче, 
          потом захлебнулась небом 
          и каплей быть перестала.
          ……………………………………….
          Я бессонно по буковке слово к тебе подбирал, 
          как слагали молитву, кормившую мир в недород.
          Я, как луковкой храма, тобой небосвод подпирал, 
          и не рушился ветхий, готовый упасть небосвод.
          Все ступени, зовущие в ад и мосты без перил 
          колыхались, когда я губами касался бровей. 
          И по водам я шел к тебе, и по-над глубью парил: 
          причащался и крови, и плоти влекущей твоей.
          И едва ты с небес опускалась в объятья мои, 
          возвращались на место обломки рассеченных скал.
          И продленное эхом звучало признанье в любви.
          Вот как я задыхался и как я неистово лгал.
          …………………………………………………………….
          Пускай в глазах стоят ручьи, 
          и воды в руслах не текут.
          Мы, словно выдохи, ничьи 
          и нас ничей не греет суд.
          ……………………………………..
           
           
           
          Я хотел бы внести кой-какие поправки в погоду, 
          чтобы Вы заглянули ко мне вечерком на досуг, 
          глядь: 
          потоп во дворе – и остались на многие годы, 
          а когда бы 
                                 вода бы 
                                                   сошла бы 
                                                                          опомнились вдруг.
          За окошком несутся домов и ковчега обломки, 
          полыхает вода и курчавится облачный май…
          А у нас уже выросло семь поколений потомков, 
          и они нас по-своему любят, снисходят на чай, 
          терпят наши суждения, наши советы и взбучки…
          Мы сидим за накрытым столом – патриархи на час.
          Я свершаю молитву, и мне же моя праправнучка 
          строит глазки, мерзавка, и очень похожа на Вас.
          Ни в копейку не ставят потомки рачительных предков, 
          ни потопом ты их не проймешь, ни содомским огнем.
          Относитесь с почтением к бабушке с дедушкой, детки, 
          а не то осерчаем и новых сегодня зачнем.
          Мы под утро проснемся – на тысячелетье моложе.
          Наши внуки и правнуки примут за сверстников нас.
          «Вы, - скажу я, - мадам, на мою праправнучку похожи, 
          и, боюсь, что я лишнее с вами позволю сейчас».
          Ах, как дышится вольно!
          Ах, вечность моя даровая!
          Ну, куда тебя денешь за малые тысячи лет!..
          Посмотрите в окошко: и вправду вода прибывает, 
          и ковчег показался. 
          А Вас непростительно нет.